Депутаты попросили губернатора Петербурга 150 Га для кампуса СПбГУ Депутаты попросили губернатора Петербурга 150 Га для кампуса СПбГУ спецпроект
Санкт-Петербург +6 погода в Петербурге
Доллар 75.47
Евро 89.89
Юань 1.15

22 июня. Войны грубы, музыка вечна

 Накануне сегодняшней памятной и трагической даты начала Великой Отечественной войны, 22 июня, петербургский ученый, доктор исторических наук Никита Ломагин высказал мнение относительно достоверности дневниковых записей: «История - это политика, опрокинутая в прошлое. Один дневник, даже самый выдающийся и пронзительный, не является презентативным. С другой стороны, если то, что написано о событиях, не волнует душу, история мертва. В любом случае только комплексное использование многих источников (личного происхождения, документов, журналистских работ) может привести к желаемому результату - многогранной оценке событий. Но и в этом случае не берусь ручаться за достоверность - боюсь, что все было намного сложней и страшней, чем изложено в личных свидетельствах о войне»

Данное судьбой

Внимательно выслушав точку зрения историка, с ним внутренне соглашаюсь и вспоминаю, насколько по-разному попадали в мой журналистский архив дневники и письма - хранители душ, свидетельства прошлого, частички общей истории (по Константину Симонову: «словно смотришь в бинокль перевернутый»). Как, случалось, были подхвачены и многократно транслированы на волне памятных дат, а затем так же легко забыты. Несмотря на то что многие записи «без купюр» достойны не сиюминутного знания - передачи людям следующих поколений, чрезвычано далеким от дум об истории, склонной, увы, к трагическим повторениям...

В 2010 году, в живую еще тогда газету «Петербургский час пик» мне принес рукописный блокадный дневник Ангелины Крупновой-Шамовой, матери десяти детей, 82-летний тогда петербургский житель Лев Михайлович Михрютин (позже судьбой дневника занялся ровесник Льва Михайловича и его друг - Александр Петрович Шишлов). Тетрадь с записями, разбитыми на даты, была найдена на краю мусорного бочка, между домами № 54 и № 56 на улице Савушкина. Позже при ночной, терпеливой перепечатке страниц я убедилась в том, что самое страшное эта женщина воспринимала достойно, без истерики, как «данное судьбой испытание».

Судя по записям, испытание это оказалось выше человеческих сил, но было пережито, выстрадано и сохранено в душе до глубокой старости. Автор дневника умерла в 97-летнем возрасте, о чем рассказали найденные стараниями журналистов родные, которые объяснили, что не они выбросили рукопись.

До начала войны у нее было трое детей, а четвертый, Федор, появился во время блокады и умер на 81-й день своей жизни - вслед за дочкой, которой было 8 лет 9 месяцев, 15 дней...

Без купюр

«...Сына Федора взяла из яслей уже безнадежного... Умер Феденька, Федор Константинович. Я его взяла из яслей уже безнадежного. Умирал как взрослый. Вскрикнул как-то, глубоко вздохнул и выпрямился... Я его завернула в одеяльце-конверт, очень красивое, шелковое, и понесла в милицию, где выписали похоронное свидетельство... Отнесла я его на кладбище, здесь же нарвала цветов, в землю его положили без гроба и закопали... Я даже не могла плакать... В тот же день встретила врача из Фединого детского садика - садика Балтийского морского пароходства. Рассказала о том, что сын умер, обнялись мы с ней, поцеловались...»

Через годы, в своем дневнике, который продолжала вести, она напишет:

«В 1947 году я должна была получить медаль многодетной матери. Мои дети: Костя, Милетта (умерла в 1942 году, 8 лет 9 месяцев, 15 дней), Кроня, Надя, Коля - пятеро детей. Федю не засчитали... Но разве моя вина, что он умер на 81-й день своей жизни, что в Ленинграде был голод и не было молока...От медали я отказалась...»

Я виноват перед своим роялем

Дневник Михаила Алексеевича Бихтера (1881-1947) - замечательного музыканта, пианиста, яркого дирижера, профессора консерватории, некогда работавшего со многими знаменитыми оперными певцами (аккомпанировал самому Федору Шаляпину) передал его сын - художник Александр.

В записях консерваторского профессора сошлись удивительным образом размышления об искусстве, философии, мироустройстве и тяжелые думы о том, как губительна война и надо не просто выжить, а при этом еще сохранить духовные и культурные ценности. С первых дней войны он думал о том, как уберечь вечное: музыку, искусство. Когда уже шла война, рассуждал о человечности и временах народных бедствий.

Без купюр

2/VIII 1941. «Истинная демократия заключается в том, чтобы как можно меньше стесняя людей своим существованием, помогать им жить...»

22/VIII 1941. «Я спрашиваю себя: нужна ли музыка? И отвечаю: да, необходима. Как воспитательная стихия. Ибо люди, как вполне доказывают политические концепции и война, еще очень грубы. Как история эмоциональной жизни, выращенной чувством слуха. Как язык общения состояниями, продолжающими речь, то есть общение понятиями. Музыка - область непосредственной необходимости для жизни...»

25VIII 1941. «В моменты бедствий музыка с ее глубиной и человечностью становится особенно необходимой. Там, где есть люди, где есть борьба, где есть страдания, она должна оставаться...»

30/IX 1941. «Самое драгоценное для человека - проявление своих возможностей... Одержимые только внешней (административной, политической, экономической и т.д.) властью стремятся к созданию замены самих себя устойчивым, выражающим их позиции суррогатом. Это - следствие ненайденного пути... взрывоопасная смесь... Только учитель, который сам может выразить себя до конца, может учить других. Только такая власть законна и ведет к добру...»

2/X 1941. «Я очень виноват перед своим роялем: я обижаю его каждый день в течение часа или более, вынужденно тренируя движения моих рук и пальцев, следовательно - заставляю его звучать не для музыки. Единственным оправданием этому служит то, что цель тренировки заключается в изучении жизни, реакций... Стараюсь все же не делать его наковальней для пальцев - молотков...»

8/X 1941. «Как будто собираются начать занятия в Консерватории. С (их) началом наша жизнь будет состоять не только из хождения по этажам Консерватории в темноте осеннего утра, когда едва видны чернеющие силуэты домов и тени редких прохожих после бессонной ночи. Измученные и затравленные тревогами, пугливо озираясь, подгоняемые со всех сторон грохотом, молниями вспышек канонады на улицах осаждаемого города, мы пробираемся домой, чтобы узнать, не разрушен ли дом, живы ли близкие, не погибла ли библиотека, рояль. Можно ли выпить горячего кипятку с граммами хлеба, сохранились ли еще возможность и смысл дальнейших страданий...»

15/III 1942. «Жизнь моя несла мне много радостей. Столько радостей, что попутные огорчения едва имели силу оставить свой след... Если вернется возможность работать, общаться с сыном Алешей и я успею закончить намеченное, это будет для меня величайшим счастьем и наградой за два года страданий, описать которые не хватает слов...»

3-го поженились, 22-го - война...

Из письма Варвары Николаевны Однолетковой (родня ее называла Вавой) - учительницы физики 37-й ленинградской школы, 1902 года рождения, очевидно, что эвакуация была организована плохо.

Без купюр

«27 января 1942 года. Посылаем письмо с одной моей знакомой, правда, я ее очень мало знаю, она директор одной из школ Петроградской стороны, которая имела возможность уехать из нашего города Смерти. Но таких счастливых... у нас мало. Живем очень неспокойно с 8 сентября - нас начали бомбить и жечь город. В первый же день у нас сгорели продовольственные склады. Погибла мука, сахар, масло. После этого норма уменьшалась с каждым днем... и каждый день мы лишались важных объектов.

Город эвакуировали в малом количестве, все было организовано очень плохо. Детей возили не в ту сторону - в такие районы области, которые бомбили до приезда туда детей, и вскоре они были заняты. В страшной тревоге там ребята жили один месяц, а потом приказали вернуться в Ленинград. Теперь дети говорят: почему нас не увезли дальше, несмотря на наше и наших родителей пожелание, теперь мы умираем голодной смертью. Мы с Нюрой были на окопах в очень опасных местах. Она - под Выборгом, а я - под Волосовым. И тут, и там едва ушли живыми. Жизнь разлаживается в городе с каждым днем...»

«Попробуйте существовать, думать, работать и ходить по городу пешком из конца в конец на норму, которую выдают! Как следствие - в ноябре стало умирать очень много людей от голода, вид у них стал ужасный. Люди исхудали, а многие пухли от голода. Люди стали как мухи умирать дома, на заводах, на фабриках, на улицах, в магазинах и всюду-всюду... В декабре умирало в течение дня от 8 до 10 тысяч, а в январе, как говорят, умирает по 35 тысяч в день. Многие исчезают бесследно, уйдя из дома. Гибнут при артобстрелах, при бомбежках, а теперь исключительно от голода. У ослабленных людей отнимают карточки и документы, и их трупы найти невозможно.

В больницах дворы завалены трупами - худыми, голыми, застывшими в любых позах. Возят их на грузовых открытых машинах по городу, закапывают в братские могилы. На улицах валяются всюду неубранные трупы. Часто бываешь свидетелем того, как у тебя на глазах падает человек и умирает. Вот когда мы перестали бояться мертвецов!..

Если мы это все переживем, нам каждому будет по 120 лет... Елочка мешает писать, толкает... Ваня очень плох, умирает от истощения, о чем мне сказал муж. Шесть дней не был на работе, может быть, уже и умер... Денег нам не пересылайте, их не выдадут... Крепко-крепко всех целуем и обнимаем. Варя...»

За строки о том, что плохо была организована эвакуация, в то время легко можно было поплатиться жизнью, но, вероятно, автор чувствовала себя в безопасности, потому что передавала его Варвара Николаевна с оказией своим в Архангельск. А значит, можно было надеяться, что оно не попадет под лупу придирчивого опасного цензора...

Сохранила письмо и прислала своей ленинградской-петербургской племяннице Нина Ивановна Бледнова (Преображенская) из Москвы уже тогда, когда ей было за девяносто. О племяннице Нины Ивановны - Елене Артуровне Однолетковой в послании упоминается. Она - та самая Елочка, которая мешает писать... В марте 1942 года им удалось эвакуироваться - Ладогу пересекли вместе, а затем пути родственников разошлись.

В сопроводительной записке к посланию из 1942-го Нина Ивановна написала горькие строки: «Я пересылаю тебе письмо, написанное тетей Варей 27/I из блокадного Ленинграда... Голубкова - это моя тогдашняя семья, Борис - мой муж. Мы поженились 3/VI 41 г., а 22/VI 41 г. началась война. Были вместе до моей эвакуации в конце марта 1942 г. и больше никогда не встречались. Извини, что так много истории, но это моя жизнь...»

Свидетели и судьи

О первом дне войны хорошо помнит регулировщицы Дороги жизни, 95-летняя Вера Миловидова (позже, по мужу, - Рогова) - одна из недавних героинь OK-inform.

Без купюр

«Двадцать второго июня 1941 года, в воскресенье, с утра мама, которая тогда хворала, попросила съездить на рынок, за клубникой. Я отправилась на Кузнечный рынок. Но не доехала: на железнодорожном вокзале из круглой тарелки передали предупреждение о том, что вот-вот прозвучит важное сообщение. Люди застыли в ожидании. И услышали теперь известные каждому грамотному ребенку слова, что в шесть часов утра начали бомбить Киев. Не пошла на рынок, вернулась домой, взяла противогаз. Тогда в каждом доме висели противогазы - на каждого члена семьи, поехала на работу и с тех пор была на казарменном положении... днем работала, как обычно, а вечером шла на Подольскую улицу - туда, где базировалась дружина...»

Неповторимы, уникальны, а нередко и талантливы дневники, письма, воспоминания свидетелей тех событий, и нельзя, не пристало нам сидеть сложа руки, пока жив хоть один из тех, кто участвовал, видел, нес свой крест...

«Если мы это все переживем, нам каждому будет по 120 лет», - говорит автор письма, написанного в тяжелейшее время - зимой 1942 года. «Разве моя вина, что сын умер на 81-й день своей жизни, что в Ленинграде был голод и не было молока?» - задает вопрос в своем дневнике мать, пережившая своих детей. «Я спрашиваю себя: нужна ли музыка? И отвечаю: да, необходима. Как воспитательная стихия. Ибо люди, как вполне доказывают политические концепции и война, еще очень грубы», - признает в своих дневниковых записях времен блокады профессор консерватории Михаил Бихтер.

Не правда ли, эти мысли, переживания и размышления людей о простом и вечном - вне времени? Так было и будет: война - разрушение талантливого, вечного, самой жизни. «Одержимые только внешней (административной, политической, экономической и т.д.) властью стремятся к созданию замены самих себя устойчивым, выражающим их позиции суррогатом. Это - следствие ненайденного пути... взрывоопасная смесь», - рассуждал о природе социальных напастей и разрушительных войн музыкант, пианист и дирижер Михаил Бихтер, который в свое время аккомпанировал самому Шаляпину. Невозможно с ним не согласиться, о каких бы временах речь ни шла.

Фото из личных архивов

Материалы по теме
 
Человек города Человек города: Мария, финансист, 35 лет Планируете ли вы посмотреть фильм «Матильда»?
Комментарии
Яндекс.Метрика